10 февраля 2000
6706

Демократ

"РАЗВЕДЧИКИ БЫВШИМИ НЕ БЫВАЮТ"

- Вы не думали о том, что и КГБ исчерпал себя?

- Почему я позднее отказался от работы в центральном аппарате, в Москве? Мне же предлагали. Я уже понимал, что будущего у этой системы нет. У страны нет будущего. А сидеть внутри системы и ждать ее распада... Это очень тяжело.

СЕРГЕЙ РОЛДУГИН:

Помню, с какой болью и негодованием Володя говорил о том, как наши сдали всю разведку в Германии. Он говорил: "Так вообще нельзя делать! Как же можно? Понимаю, что я могу ошибаться, но как могут ошибаться те, о ком мы думаем как о высочайших профессионалах?" Он был очень разочарован. Я ему сказал: "Знаешь, Володя, ты мне не вкручивай!" . Он: "Я уйду из КГБ!" А я ему: "Разведчики бывшими не бывают!"

Володя искренне говорил, и я, в принципе, ему верил. Хотя как можно отказаться от тех знаний, от той информации, которая в тебе сидит? Естественно, ты можешь не работать в этой организации, но взгляд и образ мыслей остаются.

То, что мы делали, оказалось никому не нужным. Что толку было писать, вербовать, добывать информацию? В центре никто ничего не читал. Разве мы не предупреждали о том, что может произойти, не рекомендовали, как действовать? Никакой реакции. Кому же нравится работать на корзину, вхолостую? Тратить годы своей жизни. На что? Просто получать зарплату?

Вот, например, мои друзья, которые работали по линии научно-технической разведки, добыли за несколько миллионов долларов информацию о важном научном открытии. Самостоятельная разработка подобного проекта обошлась бы нашей стране в миллиарды долларов. Мои друзья его добыли, направили в Центр. Там посмотрели и сказали: "Великолепно. Суперинформация. Спасибо. Всех вас целуем. Представим к наградам" . А реализовать не смогли, даже не попытались. Технологический уровень промышленности не позволил.

Короче, когда в январе 1990 года мы вернулись из Германии, я еще оставался в органах, но потихоньку начал думать о запасном аэродроме. У меня было двое детей, и я не мог все бросить и пойти неизвестно куда. Чем заниматься?

СЕРГЕЙ РОЛДУГИН:

Когда Володя вернулся из Германии, он мне сказал: "Мне предлагают в Москву ехать или идти в Питере на повышение" . Мы стали рассуждать, что лучше, и я говорю: "В Москве-то начальники все, там нормальных людей нет - у одного в министерстве дядя, у другого - брат, у третьего - сват. А у тебя там никого нет, как же ты там будешь?" Он подумал и ответил: "Все-таки Москва... Там перспективы" .

Но я видел: он явно склонялся остаться в Петербурге.

"НУ И ... С НИМ!"

Я с удовольствием пошел "под крышу" Ленинградского государственного университета в расчете написать кандидатскую, посмотреть, как там и что, и, может быть, остаться работать в ЛГУ. Так в 90-м я стал помощником ректора университета по международным связям. Как у нас говорили, работал в действующем резерве.

ЛЮДМИЛА ПУТИНА:

Перестройку и все то, что происходило в 1986-1988 годах, мы в Германии наблюдали только по телевизору. Поэтому о том воодушевлении, о том подъеме, который был у людей в те годы, я знаю только по рассказам. Для нас это все осталось за кадром. Когда мы вернулись домой, я даже как-то не заметила перемен: те же дикие очереди, карточки, талоны, пустые прилавки. Мне первое время после возвращения было даже страшно по магазинам ходить. Я не могла, как некоторые, искать, где подешевле, выстаивать очереди. Просто заскакивала в ближайший магазин, покупала самое необходимое - и домой. Впечатления были ужасные.

К тому же никаких особых денежных накоплений за годы работы в Германии у нас не было. Все деньги "съела" покупка автомобиля. Правда, наши соседи-немцы отдали нам свою старую стиральную машину, 20-летней давности. Мы привезли ее с собой, и она еще лет пять нам служила.

Да и на работе у мужа ситуация изменилась. Несмотря на то что, по моим ощущениям, его работа в Германии была успешной, он явно задумывался, что будет дальше. Мне кажется, в какой-то момент он понял, что дело его жизни исчерпало себя. И конечно, было непросто, расставшись с прошлым, принять решение уйти в политику.

Ректором ЛГУ тогда был Станислав Петрович Меркурьев. Очень хороший человек и блестящий ученый.

В ЛГУ я начал писать диссертацию. Выбрал себе научного руководителя - Валерия Абрамовича Мусина, одного из лучших специалистов в области международного права. Выбрал тему по международному частному праву, начал составлять план работы.

В университете я восстановил связь с друзьями по юрфаку. Некоторые остались здесь же работать, защитились, стали преподавателями, профессорами. Один из них и попросил меня помочь Анатолию Собчаку, который к этому времени стал председателем Ленсовета.

Он просто сказал мне, что у Собчака никого нет в команде, его окружают какие-то жулики, и спросил, не могу ли я Собчаку помочь. "Каким образом?" - поинтересовался я. "Перейти к нему на работу из университета" . - "Знаешь, надо подумать. Ведь я сотрудник КГБ. А он об этом не знает. Я его могу скомпрометировать" . "Ты с ним поговори" , - посоветовал приятель.

Надо сказать, что Собчак был в этот момент уже человеком известным и популярным. Я действительно с большим интересом смотрел за тем, что и как он делает, как он говорит. Не все, правда, мне нравилось, но уважение он у меня вызывал. Тем более было приятно, что это преподаватель нашего университета, у которого я учился.

Правда, когда я был студентом, у меня не было с ним никаких личных связей. Хотя позже очень много писали, что я был чуть ли не его любимым учеником. Это не так: он был просто одним из тех преподавателей, которые один-два семестра читали у нас лекции.

Я встретился с Анатолием Александровичем в Ленсовете, в его кабинете. Хорошо помню эту сцену. Зашел, представился, все ему рассказал. Он человек импульсивный, и сразу мне: "Я переговорю со Станиславом Петровичем Меркурьевым. С понедельника переходите на работу. Все. Сейчас быстро договоримся, вас переведут" . Я не мог не сказать: "Анатолий Александрович, я с удовольствием это сделаю. Мне это интересно. Я даже этого хочу. Но есть одно обстоятельство, которое, видимо, будет препятствием для этого перехода" . Он спрашивает: "Какое?" Я отвечаю: "Я вам должен сказать, что я не просто помощник ректора, я - кадровый офицер КГБ" . Он задумался - для него это действительно было неожиданностью. Подумал-подумал и выдал: "Ну и .... с ним!"

Такой реакции, я конечно, не ожидал, хотя за эти годы ко многому привык. Мы ведь с ним видимся первый раз, он - профессор, доктор юридических наук, председатель Ленсовета - и он вот так, что называется, открытым текстом мне ответил.

После этого говорит: "Мне нужен помощник. Если честно, то я боюсь в приемную выйти. Я не знаю, что там за люди" . В то время там как раз работали скандально известные теперь деятели, которые сослужили Собчаку плохую службу.

Ребята, сидевшие у Собчака в приемной и на тот момент как бы составлявшие его ближайшее окружение, вели себя жестко, грубо, в лучших традициях комсомольской, советской школы. Это вызывало, конечно, сильное раздражение в депутатском корпусе и очень быстро привело к конфликту между Собчаком и Ленсоветом. Поскольку я это понимал, то прямо сказал Анатолию Александровичу, что с удовольствием приду к нему работать, но тогда я должен буду сказать своему руководству в КГБ, что ухожу из университета.

Это был довольно деликатный для меня момент - сообщить вышестоящим начальникам, что я намереваюсь поменять работу.

Я пришел к своему руководству и сказал: "Мне Анатолий Александрович предлагает перейти из университета к нему на работу. Если это невозможно, я готов уволиться" . Мне ответили: "Нет, зачем? Иди, спокойно работай, никаких вопросов" .

"ВОПРОСОВ БОЛЬШЕ НЕТ!"

Мои начальники - люди довольно тонкие и понимающие обстановку вокруг - не стали мне ставить никаких условий. Поэтому, хотя формально я числился в органах безопасности, в здании управления практически не появлялся.

Что характерно и интересно - начальство ни разу не пыталось использовать меня в оперативных целях. Я думаю, понимали, что это бессмысленно. Кроме того, в тот момент все, включая правоохранительные органы, находилось в состоянии разложения.

ВЛАДИМИР ЧУРОВ,

заместитель председателя Комитета по внешним связям мэрии Санкт-Петербурга:

До 91-го года кабинеты в Смольном были четко поделены: в кабинетах больших начальников висели два портрета - Ленина и Кирова, а в кабинете чиновников рангом пониже - один Ленин. После того как их портреты сняли, остались только пустые крюки. И каждый выбирал, кого повесить у себя в кабинете вместо вождей революции. Все в основном выбирали портрет Ельцина. Путин заказал себе Петра Первого.

Ему принесли два портрета на выбор: один романтический портрет - молодой Петр, кудрявый, задорный, в латах времен "великого посольства" ; второй, который Путин и выбрал, - гравированный, один из самых последних портретов Петра Первого. Портрет тех лет, когда, собственно, его реформы шли наиболее активно. Именно тогда, после завершения неудачного прусского похода и Северной войны, Петр заложил основы Российской империи.

Я думаю, Владимир Владимирович не случайно для своего кабинета этого Петра выбрал, редкого, мало кому известного. Петр на этой гравюре достаточно мрачный, озабоченный, я бы сказал.

Один раз, правда, мои коллеги из органов все-таки попытались воспользоваться моей близостью к Собчаку. Он тогда много ездил по командировкам, часто отсутствовал в городе. На хозяйстве он оставлял меня. Как-то он в спешке куда-то в очередной раз уезжал, а срочно нужна была его подпись под документом. Документ не успели подготовить, а Собчак уже не мог ждать. Тогда он взял три чистых листа бумаги, поставил на них внизу свою подпись и отдал мне: "Доделайте" . И уехал.

В тот же вечер ко мне зашли коллеги из КГБ. Поговорили о том о сем, и издалека начали заходить, мол, хорошо бы подпись Собчака получить под одним документом, давай обсудим. Но я-то уже опытный был деятель - столько лет без провала, - так что сразу все понял. Достал папку, открыл ее, показал пустой лист с подписью Собчака. И я, и они понимали, что это - свидетельство очень высокой степени доверия Собчака ко мне. "Вы видите, этот человек мне доверяет? Ну и что? - говорю, - Что вы хотите от меня?" Они моментально дали задний ход: "Никаких вопросов больше. Извини" . И все закончилось, так и не начавшись.

Тем не менее это была ненормальная ситуация, ведь я продолжал получать у них зарплату. Которая, кстати, была больше, чем в Ленсовете. Но довольно скоро возникли обстоятельства, заставившие меня подумать о том, чтобы написать рапорт об увольнении. Отношения с депутатами Ленсовета складывались не всегда легко. Прежде всего из-за того, что они часто лоббировали чьи-то интересы. И как-то подошел ко мне один депутат: "Знаешь, тут надо кое-кому помочь. Не мог бы ты сделать то-то и то-то" . Я его раз послал, второй. А на третий он мне и заявляет: "Тут нехорошие люди, враги всякие, пронюхали, что ты на самом деле сотрудник органов безопасности. Это срочно надо заблокировать. Я готов тебе в этом помочь, но и ты мне окажи услугу" .

Я понял, что меня в покое не оставят и будут просто-напросто шантажировать. И тогда я принял непростое для себя решение - написал рапорт об увольнении. Надоел этот наглый шантаж.

Для меня это было очень тяжелое решение.

Хотя я уже почти год фактически в органах не работал, но все равно вся моя жизнь была связана с ними. К тому же это был 90-й год: еще не развалился СССР, еще не было августовского путча, то есть окончательной ясности в том, куда пойдет страна, еще не было. Собчак, безусловно, был ярким человеком и видным политическим деятелем, но связывать с ним свое будущее было достаточно рискованно. Все могло просто в один момент развернуться. При этом я с трудом представлял себе, что буду делать, если потеряю работу в мэрии. Подумал, что в крайнем случае вернусь в университет писать диссертацию, буду где-то подрабатывать.

В органах у меня было стабильное положение, ко мне хорошо относились. В этой системе у меня все было успешно, а я решил уйти. Почему? Зачем? Я буквально страдал. Мне нужно было принять, наверное, самое сложное решение в своей жизни. Я долго думал, собирался, потом взял себя в руки, сел и с первого раза написал рапорт.

Второе, что я сделал после того, как подал рапорт, - решил публично рассказать о том, что работал в органах безопасности. За помощью я обратился к своему товарищу, режиссеру Игорю Абрамовичу Шадхану. Талантливый человек, его самый известный фильм - "Контрольная для взрослых" . Тогда Шадхан работал у нас на телестудии. Я приехал к нему и сказал: "Игорь, хочу открыто рассказать о своей прошлой работе. Так, чтобы это перестало быть секретом и меня уже никто не мог бы этим шантажировать" .

Он записал передачу - интервью, в котором очень подробно расспрашивал меня о моей работе в КГБ, о том, что я делал, когда служил в разведке, и так далее. Все это показали по Ленинградскому телевидению, и когда в следующий раз ко мне подошли с какими-то намеками на мое прошлое, я сразу сказал: "Все. Неинтересно. Об этом уже всем известно" .

Но написанный мною рапорт об увольнении где-то так и завис. Кто-то, видимо, никак не мог принять решение. Так что, когда начался путч, я оставался действующим офицером КГБ.

"ФЛАГШТОК БЫЛ СРЕЗАН АВТОГЕНОМ"

- Помните популярный вопрос того времени: где вы были в ночь с 18 на 19 августа 1991 года?

- Я был в отпуске. И когда все началось, я очень переживал, что в такой момент оказался черт-те где. В Ленинград я на перекладных добрался 20-го. Мы с Собчаком практически переселились в Ленсовет. Ну не мы вдвоем, там куча народу была все эти дни, и мы вместе со всеми.

Выезжать из здания Ленсовета в эти дни было опасно. Но мы предприняли довольно много активных действий: ездили на Кировский завод, выступали перед рабочими, ездили на другие предприятия, причем чувствовали себя при этом довольно неуютно. Мы даже раздали оружие кое-кому. Правда, я свое табельное оружие держал в сейфе.

Народ нас везде поддерживал. Было ясно, что если кто-то захочет переломить ситуацию, будет огромное количество жертв. Собственно говоря, и все. Путч закончился. Разогнали путчистов.

- А что вы сами думали о них?

- Было ясно, что они своими действиями разваливают страну. В принципе, задача у них была благородная, как они, наверное, считали, - удержание Советского Союза от развала. Но средства и методы, которые были избраны, только подталкивали к этому развалу. Я, когда увидел путчистов на экране, сразу понял - все, приехали.

- А если бы, предположим, путч закончился так, как они хотели? Вы - офицер КГБ. Вас с Собчаком наверняка бы судили.

- Да ведь я уже не был офицером КГБ. Как только начался путч, я сразу решил, с кем я. Я точно знал, что по приказу путчистов никуда не пойду и на их стороне никогда не буду. Да, прекрасно понимал, что такое поведение расценили бы минимум как служебное преступление. Поэтому 20 августа во второй раз написал заявление об увольнении из органов.

- А вдруг ему также не дали бы ход, как вашему первому заявлению?

- Я сразу предупредил о такой возможности Собчака: "Анатолий Александрович, я писал уже однажды рапорт, он где-то "умер". Сейчас я вынужден сделать это повторно". Собчак тут же позвонил Крючкову, а потом и начальнику моего управления. И на следующий день мне сообщили, что рапорт подписан. Начальник управления у нас был убежденный коммунист, считавший: все, что делается путчистами, - правильно. Однако он был очень порядочный человек, к которому я до сих пор отношусь с большим уважением.

- Вы переживали?

- Страшно. В самом деле, такая ломка жизни, с хрустом. Ведь до этого момента я не мог оценить всей глубины процессов, происходящих в стране. После возвращения из ГДР мне было ясно, что в России что-то происходит, но только в дни путча все те идеалы, те цели, которые были у меня, когда я шел работать в КГБ, рухнули.

Конечно, это было фантастически трудно пережить, ведь большая часть моей жизни прошла в органах. Но выбор был сделан.

ВЛАДИМИР ЧУРОВ:

Через несколько месяцев после путча Дом политпросвещения, который принадлежал коммунистам, был передан городу. И довольно скоро там заработал международный бизнес-центр. Но с коммунистами поступили либерально и оставили им часть здания: практически целое крыло занимали КПРФ, РКРП и прочие коммунистические организации. На крыше Дома флагшток был. Коммунисты решили воспользоваться им по назначению и вывесили красный флаг. И вот каждый раз, выезжая из Смольного, руководство города видело его. Флаг прекрасно был виден из окон кабинетов и Собчака, и Путина. Это ужасно раздражало, и Путин решил флаг снять.

Дает команду - красный флаг снимают. Но на следующий день он снова появляется. Путин вновь дает команду - флаг снова снимают. И так борьба шла с переменным успехом. У коммунистов стали заканчиваться флаги, и они вывешивали что-то совершенно непотребное, один из последних вариантов был даже уже не красный, а буровато-коричневый. Это Путина окончательно допекло. Он подогнал кран, и под его личным наблюдением флагшток был срезан автогеном.

- Когда вы вышли из партии?

- Я не выходил. КПСС прекратила существование, я взял партийный билет, карточку, положил в стол - там все и лежит.

- Как Питер пережил 93-й год?

- Все было почти так же, как в Москве, только не стреляли. Мэрия к тому времени уже сидела в Смольном, депутаты - в Ленсовете.

- То есть в Питере был практически такой же конфликт, как у Ельцина с Верховным Советом?

- Да. Но важно, что тогда уже не было, как в 91-м, раскола среди правоохранительных органов. Руководство управления ФСБ - а возглавлял его тогда Виктор Черкесов - с самого начала заявило о своей поддержке мэра. Оно провело ряд мероприятий по задержанию экстремистов, которые устраивали провокации, собирались что-то взорвать, дестабилизировать обстановку. На этом все и закончилось.

"ОН ВЫСОХ В СМЫСЛЕ ДУШИ"

МАРИНА ЕНТАЛЬЦЕВА,

секретарь Путина в 1991-1996 годах:

Первый раз я увидела Владимира Владимировича из-за стеклянной двери кабинета. Я как раз сидела против нее и красила губы. Вдруг вижу - по коридору идет новый руководитель Комитета по внешним связям. Думаю: "Ну все. Теперь он меня на работу точно не возьмет" . Но все обошлось: он сделал вид, что ничего не заметил, а я больше никогда не красила губы на рабочем месте.

Не могу сказать, что он был строгий начальник. По-настоящему его могла вывести из себя только людская тупость. Именно тупость. Но голоса он никогда не повышал. Он мог быть строгим и требовательным и не повышая голоса. Если он давал какое-то задание, его не особо волновало, как это сделать, кто это сделает, какие могут возникнуть проблемы. Это должно быть сделано - и все.

ВЛАДИМИР ЧУРОВ:

В 1991 году Собчак решил создать в Ленсовете Комитет по внешним связям, который и возглавил Владимир Путин.

На тот момент в системе внешней торговли города была точно такая же ситуация, как и во всей стране: государственная монополия, уполномоченные государственные фирмы-монстры типа "Ленфинторга" или "Ленвнешторга" . Естественно, при этом полное отсутствие таможенной, банковской, инвестиционной, биржевой и прочих структур.

Необходимо было срочно создавать условия для сотрудничества с Западом в условиях рыночной экономики.

Начал комитет с того, что открыл в Санкт-Петербурге первые в стране представительства западных банков. При самом активном участии Путина в городе открылись отделения "БМП Дрезднер-банк" и банка "Насьональ де Пари" .

Усилия администрации города также были сосредоточены на привлечении западных инвесторов. По инициативе Комитета по внешним связям были созданы инвестиционные зоны, которые и сейчас успешно развиваются, - это зона "Парнас" и зона в районе Пулковских высот.

Была разработана оригинальная схема: крупный инвестор - "Кока-кола" - осваивает участок территории, подводит на Пулковские высоты инженерные коммуникации с избыточными возможностями, заранее планируя, что рядом появятся еще несколько производств. Так и произошло.

После того как "Кока-кола" освоила этот участок, рядом появились "Жилетт" , потом "Ригли" , запустили фармацевтическое производство. Так внутри города образовалась экономическая зона, объем инвестиций в которую сейчас существенно превышает полмиллиарда долларов.

Кроме того, при содействии комитета активно стали модернизировать инфраструктуру города, чтобы создать условия для успешного бизнеса. Первое большое дело, которое поддержал Путин, - это завершение укладки оптоволоконного кабеля на Копенгаген. Этот суперпроект начали еще в советское время, но не справились. Теперь попытка оказалась удачной. Обеспечили Петербург международной телефонной связью на уровне мировых стандартов.

Наконец возникла проблема кадров: специалистов, знающих язык, было очень мало - по инициативе Путина и при поддержке Собчака в ЛГУ был создан факультет международных отношений. В 1994 году объявили первый набор. А сейчас выпускники этого факультета уже работают в нашем комитете и в других структурах.

- В питерской прессе много говорили и писали о скандале, связанном с поставками продовольствия. В чем там было дело?

- Действительно, в 1992 году, когда в стране был фактически продовольственный кризис, Ленинград испытывал большие проблемы. И тогда наши бизнесмены предложили следующую схему: им разрешают продать за границу товары, главным образом сырьевой группы, а они под это обязуются поставить продукты питания. Других вариантов у нас не было. Поэтому Комитет по внешним связям, который я возглавлял, согласился с этим предложением.

Получили разрешение председателя правительства, оформили соответствующее поручение. Схема начала работать. Фирмы вывозили сырье. Разумеется, они оформляли все необходимые разрешения, лицензии на вывоз. То есть таможня не выпустила ничего без соответствующих сопроводительных документов, которые обычно для этого требуются.

Тогда много говорили, что якобы какие-то редкоземельные металлы вывезли. Ни одного грамма никакого металла вывезено не было. То, что нуждалось в специальном разрешении, таможня не пропустила.

К сожалению, некоторые фирмы не выполнили главного условия договора - не завезли из-за границы продукты или завезли не в полном объеме. Они нарушили обязательства перед городом.

- Была создана депутатская комиссия, возглавляемая Мариной Салье, которая провела специальное расследование?

- Да там фактически расследования никакого не было. Да и быть не могло. В уголовном порядке преследовать было не за что и некого.

- Тогда откуда взялась вся эта история о коррупции?

- Я думаю, что этот скандал часть депутатов пыталась использовать для воздействия на Собчака, чтобы он меня уволил.

- За что?

- За то, что я - бывший кэгэбэшник. Хотя, я думаю, за этим стояли и другие мотивы. Некоторые депутаты напрямую работали с теми фирмами, которые хотели на этих сделках заработать, а им ничего не досталось, вот они и нашли злого кэгэбэшника, который мешал, и его надо было изгнать. А на это место хотели поставить своего человека.

Я считаю, что город, конечно, не сделал всего, что мог. Нужно было теснее работать с правоохранительными органами и палкой выбивать из этих фирм обещанное. Но подавать на них в суд было бессмысленно - они растворялись немедленно: прекращали свою деятельность, вывозили товар. По существу, предъявить-то им было нечего. Вспомните то время - тогда сплошь и рядом возникали какие-то конторы, финансовые пирамиды, МММ... Мы просто этого не ожидали.

Вы поймите, мы же не занимались торговлей. Комитет по внешним связям сам ничем не торговал, ничего не покупал, ничего не продавал. Это же не внешнеторговая организация.

- А выдача лицензий?

- Лицензии мы не имели право давать. В том-то все и дело. Лицензии давали подразделения министерства внешнеэкономических связей. Это федеральная структура, не имевшая никакого отношения к администрации города.

СЕРГЕЙ РОЛДУГИН:

Володя сильно изменился, когда начал работать в мэрии. Мы стали редко видеться. Он очень занят был - уезжал из дома рано, приезжал ночью. И конечно, уставал. Даже когда мы шашлыки жарили на даче, он ходил вдоль забора, о чем-то думал. Он где-то был в другом месте.

Он с головой ушел в санкт-петербургские дела и как-то высох в смысле души, мне так показалось. Он прагматиком стал.

МАРИНА ЕНТАЛЬЦЕВА:

У Путиных была собака, кавказская овчарка. Ее звали Малыш. Собака жила на даче и все время делала подкопы под забор, пыталась выскочить наружу. Однажды она все-таки выскочила и попала под машину. Людмила Александровна ее схватила, повезла в ветеринарную клинику. Оттуда звонит в приемную и просит передать мужу, что спасти собаку не удалось.

Захожу в кабинет к Владимиру Владимировичу и говорю: "Вы знаете... такая ситуация... Малыш погиб" . Смотрю, а у него на лице ноль эмоций. Я так удивилась отсутствию какой-либо реакции, что не удержалась и спросила: "Вам что, уже об этом кто-то сказал?" А он спокойно: "Нет, вы первая мне об этом говорите" . И тут я поняла, что ляпнула что-то не то.

На самом же деле он очень эмоциональный человек. Но, когда надо, умеет скрыть свои чувства. Хотя расслабляться тоже умеет.

"СОПРИКОСНУЛИСЬ С ПРЕКРАСНЫМ, ПОРА ОТВАЛИВАТЬ"

Как-то раз в Гамбурге мы с друзьями пошли на эротическое шоу. Впрочем, вряд ли его можно было назвать эротическим - пожалуй, покруче. Но мы с женами были! Это они начали уговаривать меня: "Ну давай, своди нас куда-нибудь на что-нибудь такое..." Они первый раз оказались за границей. "Может, не надо?" - "Надо, надо, мы хотим, мы уже большие!" - "Ну ладно, вы сами этого хотели" .

Пришли, сели за столик. Началось. Вышли солисты афроамериканского происхождения: негр такой здоровый, метра под два ростом, и негритяночка, совсем маленькая девочка. И вот они не спеша раздеваются под хорошую музыку, и началось. Вдруг смотрю, жена моего друга, не отрывая глаз от этой парочки, поднялась со стула, встала и вдруг - бах! - потеряла сознание. Хорошо, ее в последнюю секунду муж поймал, а то ударилась бы головой.

Привели ее в чувство и повели в туалет - лицо сполоснуть. Поднялись на второй этаж, идем, а в это время у солистов номер закончился, они со сцены вышли и мимо нее проходят в чем мама родила. Она их увидела - и опять - ба-бах - в обморок! Вернулась, села. Я спросил: "Ну, как ты?" Пряча глаза, отвечает: "Видимо, я съела что-нибудь" . - "Я знаю, что ты съела. Пошли отсюда" . - "Нет-нет, ничего, все нормально, все в порядке, это пройдет" . Я говорю: "Нет уж, пойдем, всего насмотрелись, соприкоснулись с прекрасным, пора отваливать" .

Если что, я там находился в качестве поводыря, знающего немецкий язык. К тому же я не первый раз был в Гамбурге и, не поверите, по долгу службы изучал их злачные места: мы в то время пытались навести порядок в игорном бизнесе Санкт-Петербурга. Тогда я считал, не знаю, правильно или нет, что игорный бизнес - это такая сфера деятельности, в которой должна быть монополия государства. Но моя позиция противоречила уже принятому Закону об антимонопольной деятельности. Тем не менее я попытался сделать так, чтобы государство в лице города установило жесткий контроль над игорной сферой.

Для этого мы создали муниципальное предприятие, которое никакими казино не владело, но контролировало 51 процент акций игорных заведений города. В это предприятие были делегированы представители основных контролирующих организаций: ФСБ, налоговой полиции, налоговой инспекции. Расчет был в том, что государство, как акционер, будет получать дивиденды с 51 процента акций.

На самом деле это была ошибка, потому что можно было владеть каким угодно пакетом акций и при этом ничего не проконтролировать: ведь все деньги со столов уходили черным налом.

Владельцы казино показывали нам только убытки. То есть в тот момент, когда мы подсчитывали прибыль и решали, куда можно будет ее направить - на развитие городского хозяйства, на поддержание социальной сферы, - они смеялись над нами и показывали убытки. Это была классическая ошибка людей, которые впервые столкнулись с рынком.

Позже, особенно во время предвыборной кампании Анатолия Собчака в 1996 году, наши политические оппоненты пытались найти какой-то криминал в наших действиях, обвинить нас в коррупции. Мол, мэрия занималась игорным бизнесом. Смешно было это читать. Все, что мы делали, было абсолютно прозрачно.

Можно только спорить о том, правильно ли это было с экономической точки зрения. Судя по тому, что схема оказалась неэффективной и с ее помощью не удалось достичь задуманного, - надо признать, что она была не продумана до конца. Но если бы я остался работать в Питере, все равно эти казино додушил бы. Я бы их всех заставил работать на нужды общества и делиться с городом своими прибылями. Эти деньги пошли бы пенсионерам, учителям и врачам.

"С ОГЛУШИТЕЛЬНЫМ ГРОХОТОМ"

ВЛАДИМИР ЧУРОВ:

Неприятный инцидент произошел у нас во время визита вице-президента США Альберта Гора, когда его встречали в аэропорту. Сотрудник генерального консульства США в Санкт-Петербурге грубо повел себя с кем-то из руководителей города. Не помню точно, что там случилось, но, по-моему, он как-то грубо оттолкнул командующего округом. И после этого последовало официальное заявление Владимира Путина, что мы в администрации города этого человека принимать отказываемся.

Разрешать конфликт приезжал посол Соединенных Штатов Америки в России. И через некоторое время отозвали не только этого сотрудника, но и генерального консула. Путина весь дипломатический корпус очень сильно зауважал.

Второй такой политический международный скандал случился в Гамбурге в марте 1994 года. Президент Эстонии Леннарт Мери, который, кстати, был хорошо знаком с Путиным и с Собчаком, позволил себе грубые выпады в адрес России в публичном выступлении на семинаре Европейского союза. Путин был в зале вместе с другими российскими дипломатами. После того как Мери в очередной раз грубо сказал про оккупантов, имея в виду Россию, Путин не стерпел. Он встал и демонстративно вышел из зала после этих слов. Это выглядело впечатляюще: заседали в Рыцарском зале с десятиметровыми потолками и мраморным полом, и когда он шел, в полной тишине каждый его шаг отдавался под сводами эхом. В довершение ко всему огромная кованая дверь захлопнулась за ним с оглушительным грохотом. Как Путин сам потом рассказывал, он даже пытался ее придержать, но не смог.

Наш МИД потом одобрил этот поступок.

МАРИНА ЕНТАЛЬЦЕВА:

Меня всегда удивляло, что он совершенно спокойно общается с людьми очень высокого уровня, с иностранными делегациями. Обычно же, когда разговариваешь с большими начальниками, возникает какое-то чувство стеснения, неловкости. А Владимир Владимирович с любым руководством всегда держался непринужденно. Я ему завидовала и думала, как бы мне научиться этому.

Я даже потом была удивлена, когда его супруга как-то сказала мне, что Владимир Владимирович по натуре достаточно стеснительный человек и ему пришлось очень долго работать над собой, чтобы по крайней мере казаться таким непринужденным в общении с людьми.

Разговаривать с ним было легко. Хотя на первый взгляд он кажется очень серьезным, но на самом деле с ним всегда можно было пошутить. Например, он мне как-то говорит: "Позвоните в Москву, конкретно договоритесь о времени встречи, чтобы потом не сидеть в приемной, не терять черт знает сколько часов" . Я ему отвечаю: "Да, точно так же, как у вас в приемной сидят" . Он на меня посмотрел как бы строго, а на самом деле хитро: "Марина!"

С его супругой, Людмилой Александровной, у нас тоже были хорошие отношения. Мы с ней общались просто так, как знакомые. Я помню, была у нее в гостях, сидим на кухне, пьем чай. Позвонил Владимир Владимирович. Она говорит: "Мы с Мариной пьем чай" . А он, наверное, задал ей вопрос: "С какой?" Супруга отвечает: "С какой-какой! С твоей Мариной" .

Мы особенно сблизились, когда Людмила Александровна попала в аварию.

"БОЛЬНО, И ДИКАЯ УСТАЛОСТЬ"

В 1994 году я принимал участие в переговорах с Тедом Тернером и Джейн Фондой о проведении в Санкт-Петербурге Игр доброй воли. Они приехали к нам, и я сопровождал их на всех переговорах. График был очень жесткий.

Вдруг звонок из моей приемной. Секретарь сообщила мне, что Людмила попала в аварию. Я спрашиваю: "Серьезное что-то?" - "Нет, вроде ничего серьезного. Но на всякий случай " скорая" в больницу повезла" . Сказал: "Я постараюсь вырваться с переговоров и туда подъеду" .

Когда приехал, поговорил с главврачом, и он меня заверил: "Не переживайте, ничего опасного нет. Сейчас мы шину наложим, и все будет нормально" . Я переспросил: "Это точно?" - "Абсолютно" . - И я уехал.

ЛЮДМИЛА ПУТИНА:

Я ехала на наших "Жигулях" , как положено, на зеленый свет. На заднем сиденье спала Катя. И вдруг в боковую стойку на скорости примерно 80 километров в час врезается легковая машина. Я ее не видела даже. Ехала на зеленый и направо даже не смотрела. Да я бы этот автомобиль и не разглядела - он выскочил на красный из-за стоящей у светофора машины.

Счастье, что он въехал в эту стойку. Если бы он врезался в переднюю или в заднюю дверь, то кто-то из нас наверняка бы погиб. На полчаса я потеряла сознание, потом очнулась, хотела ехать дальше, но поняла, что не могу. Было немного больно и дикая усталость. Когда в "скорую" укладывали и сделали укол снотворного, я помню, что подумала: "Господи, вот отосплюсь-то!" До этого я несколько недель не могла выспаться.

Первая мысль была, конечно, о дочке. Я сразу спросила: "Что с ребенком? У меня ребенок сидел сзади" . И кому-то из тех, кто стоял рядом, дала телефон помощника Володи Игоря Ивановича Сечина, чтобы он приехал и забрал Катю, потому что все это случилось буквально в трех минутах езды от Смольного. Одна женщина особенно переживала, она больше всех и помогла: и "скорую" вызывала, и Сечину позвонила, и о ребенке позаботилась - она все время была рядом. Потом оставила свой телефон, а он потерялся где-то в машине. Так жалко. Мне с тех пор хочется ее поблагодарить. А телефон куда-то делся.

"Скорую" вызвали сразу, но приехала она только через 45 минут. Врачи на месте констатировали перелом позвоночника. Отвезли в больницу. Больница оказалась совершенно жуткая. Там в основном народ умирал. В коридоре стояли тележки с трупами. Это я на всю жизнь запомнила. Имени 25-летия Октября она называлась.

Я постеснялась сказать "скорой" , чтобы меня везли в Военно-медицинскую академию, к Юрию Леонидовичу Шевченко, вот меня и отвезли в эту дежурную больницу. Туда всегда людей с травмами отвозят. И если бы я там осталась, я благополучно умерла бы, потому что они, во-первых, не собирались делать мне операцию на позвоночнике. Не собирались, потому что, я думаю, не умели.

Во-вторых, они даже не заметили перелома основания черепа. Мне в лучшем случае грозил посттравматический менингит с летальным исходом.

МАРИНА ЕНТАЛЬЦЕВА:

В приемную позвонила какая-то женщина: "Я по просьбе Людмилы Александровны, она попала в аварию. Просила позвонить" . Что делать в этой ситуации? Владимира Владимировича на месте не было - он был на переговорах.

Взяли машину кого-то из его заместителей. Привезли Катюшу прямо в приемную, в Смольный. Я спрашиваю: "Катенька, что случилось?" Она говорит: "Я не знаю, я спала" . Она лежала на заднем сиденье и в момент удара, наверное, упала и стукнулась. Первое, о чем я подумала: Людмила Александровна все-таки у врачей, это уже хорошо. И надо показать девочку врачу, потому что она заторможена и с синяком. Мы с Катюшкой пошли к врачу - тут же, в Смольном. Он посоветовал обратиться к педиатру.

Мы поехали в педиатрический институт к детскому невропатологу, чтобы проверить, нет ли сотрясения мозга. Врач толком ничего не ответил, сказал только, что ребенку нужен покой. Он ее спрашивал, что случилось, но она не в состоянии была что-то рассказывать. Шок, наверное, был.

Водитель, который привез Катю, сказал, что Людмила Александровна была в сознании, когда ее увозила "скорая" . Я успокоилась: ну ладно, ничего страшного. Потом позвонила в больницу узнать, какой диагноз. Ни о переломе основания черепа, ни о трещине в позвоночнике и речи не было.

Но мы все-таки сомневались. Владимир Владимирович попросил позвонить Юрию Леонидовичу Шевченко в Военно-медицинскую академию. Звоню. Его нет. Звоню второй раз, третий, четвертый, пятый - нет. Уже очень поздно вечером наконец дозвонилась. И он сразу прислал своих хирургов, чтобы забрали Людмилу Александровну в его клинику. Они приехали и забрали.

- Доктор Шевченко, нынешний министр здравоохранения, получается, не чужой для вас человек?

- Нет, у нас с ним не было особо близких отношений, даже после этой истории. Просто он настоящий врач. Года четыре назад, в 96-м году, в первую чеченскую войну, он у солдата из сердца пулю вынул. Она на излете попала в сердечную мышцу. Солдат остался жив. Шевченко и сейчас оперирует - летает в Питер на выходные и делает операции. Настоящий врач.

ЛЮДМИЛА ПУТИНА:

В клинику меня перевез Валерий Евгеньевич Парфенов. Он и спас мне жизнь, забрал прямо из операционной. У меня ведь еще и ухо было порвано, они решили сделать мне операцию, зашили ухо и оставили голой на столе в совершенно холодной операционной, в жутком полусознательном состоянии, а сами ушли. Когда приехал Валерий Евгеньевич, ему сказали: "Ей ничего не нужно, только что сделали операцию, все хорошо" .

Но он зашел в операционную. Я открываю глаза: передо мной стоит офицер и берет мою ладонь. И у него совершенно горячая ладонь. Я сразу согрелась и поняла, что теперь-то я спасена.

В клинике Военно-медицинской академии мне сразу сделали снимок и сказали, что нужна срочная операция на позвоночнике.

МАРИНА ЕНТАЛЬЦЕВА:

Людмила Александровна тогда жила с детьми на служебной даче за городом. Машенька все еще была в школе. Они с Катей-то утром, когда произошла авария, ехали в эту школу. Там какое-то представление было. Катюша утром приболела и не поехала, а потом все же напросилась на это мероприятие.

И теперь Машу надо было забрать из школы и решить, что дальше делать с детьми.

Я предложила Владимиру Владимировичу: "Давайте я девочек отвезу к своей маме" . Он говорит: "Нет, это неудобно, но если бы вы согласились переночевать с ними у нас на даче, я был бы вам благодарен" . Я сказала: "Хорошо" .

Ехали мы на дачу как раз мимо больницы, куда перевезли Людмилу Александровну. Там я увидела машину Владимира Владимировича, он уже собирался уезжать. Попросила остановить, вышла и говорю ему: "Там, в машине, девчонки" . Он пошел к ним, а я в больницу. Девчонок все равно бы не пустили.

Людмиле Александровне только что сделали операцию. Она была в сознании и первое, о чем спросила меня: взяли ли мы теплые вещи для девочек. В этот день резко похолодало, и на даче могло не оказаться теплой одежды.

Когда мы уже собрались ехать, Владимир Владимирович сказал, что если сможет, подъедет позже, но вряд ли, потому что встречи у него будут до поздней ночи.

Водитель привез нас и уехал. Но он забыл сказать нам, как включить отопление в доме. Холод был страшный. Но девочки вели себя очень достойно. Когда мы приехали, они мне стали помогать: "Тетя Марина, одеяла надо достать оттуда, а простыни - вон оттуда" ... Они не были в ужасе и не жались по углам со слезами на глазах. Они пытались помочь.

Девочки, конечно, понимали, что все очень серьезно. Когда по пути на дачу около больницы они увидели папину машину, то сразу спросили: "Тут мама лежит?" Откуда-то они знали, что это новое здание больницы. Мы ведь не сказали им, что ее в академию перевезли, чтобы не волновать их.

Я положила девчонок в одну постель, чтобы им было теплее. И вдруг часа в три ночи стук в дверь. Я испугалась, потому что, кроме нас троих, на даче никого не было. Оказалось, приехал Владимир Владимирович, освободившись наконец от Тернера. Он сразу все включил, и дом быстро согрелся.

Я его таким раньше не видела. Нельзя сказать, что он был не в своей тарелке, выбит из колеи, совершенно потерян и не знает, за что завтра хвататься и куда бежать. Нет, этого не было. Чувствовалось, что в его голове все равно есть какой-то стройный план. И все-таки я Владимира Владимировича никогда таким не видела.

В три ночи он приехал, а в семь утра уже уехал. А я осталась с девочками до вечера, пока из Калининграда не приехала Екатерина Тихоновна, мама Людмилы Александровны.

- Как она узнала?

- Я послала ей телеграмму. Может быть, Людмила Александровна будет меня ругать, когда узнает, но это я сделала и попросила, чтобы она приехала. Конечно, с согласия Владимира Владимировича. Дети были с ней, пока Людмила Александровна не выписалась из больницы.

- Она долго выздоравливала?

- Месяца полтора или даже два она пролежала в больнице. Там ведь еще и перелом основания черепа обнаружили. Это их волновало гораздо больше, чем трещина в позвоночнике.

ЛЮДМИЛА ПУТИНА:

Уже когда мне сделали операцию на позвоночнике, я лежала в реанимации и все время говорила врачам, что у меня шевелятся челюсти. А они шутили: "Ничего, новые вставим" . Но потом хирург, который меня оперировал, все-таки обратил на это внимание, и на всякий случай мне сделали снимок. Тут перелом основания черепа и обнаружился. Сделали еще одну операцию, начали лечить, но теперь я понимаю, что у врачей были очень большие сомнения в успешном исходе. Шансов почти не было. Мне повезло, что я выкарабкалась. Жалко только, что шею разрезали с двух сторон: спереди и сзади. До этой истории там был в целом неплохой дизайн.

- Испугали вас этим диагнозом?

- Нет, не особенно, потому что это было в реанимации, в бреду. Только мне было очень жаль моей шеи. Я стала плакать. А Валерий Евгеньевич, хирург, когда узнал, почему я плачу, сказал: "Вот дурочка! У нее позвоночник и череп переломаны, а она из-за шрамов на шее плачет!"

А я плакала. Я боялась, что будут видны эти шрамы. А на самом деле они оказались совсем незаметными.

МАРИНА ЕНТАЛЬЦЕВА:

Она лежала в больнице в общей палате на четырех человек, пока не затянулась сама собой эта трещина в основании черепа. И Владимир Владимирович, и девочки, и я все время навещали ее.

ЛЮДМИЛА ПУТИНА:

Когда я вышла из больницы, то первые две недели просто ползала по квартире. Постепенно стала кое-что делать. Но в итоге в нормальную жизнь входила два-три года.

Через пару месяцев всей семьей поехали в Испанию. Все отдыхали, я долечивалась.

"С РУЖЬЕМ СПОКОЙНЕЙ"

СЕРГЕЙ РОЛДУГИН:

Однажды Володя приехал ко мне на дачу со своим шофером. Мы посидели, поговорили. Пошли спать. И тут я вижу, что он кладет помповое ружье рядом с собой. Видимо, какие-то проблемы возникли. Я говорю: "Вовка, ты чего? Думаешь, помповое ружье тебя спасет?" Он отвечает: "Спасти не спасет, но так спокойнее".

Это было в последний год его работы в мэрии, когда началась предвыборная кампания Анатолия Собчака.

С самого начала было ясно, что выборы мэра в 1996 году будут сложными для нас. Я чувствовал, что происходит, и сразу сказал Анатолию Александровичу, что эти выборы будут очень тяжелыми.

В 1992 году в том, что Собчак стал первым всенародно избранным мэром города, определенную роль сыграл я. Убедил многих депутатов ввести в Петербурге, так же как в Москве, должность мэра. Собчака, как председателя Ленсовета, в любую секунду могли снять те же депутаты.

В конце концов Собчак согласился с тем, что пост мэра вводить надо, но у него не было уверенности в том, что это предложение пройдет, потому что у него были достаточно конфликтные отношения с подавляющим большинством депутатов Ленсовета. При этом популярность среди населения была очень высокой, и депутатский корпус понимал, что если они проголосуют за введение должности мэра, то Собчака точно выберут. А этого не хотели. Депутатов устраивало, что они всегда как бы держали Собчака на крючке. Но мне все-таки удалось часть депутатов убедить в том, что это будет целесообразно для города. Кроме того, удалось мобилизовать руководителей районов города, которые придерживались такого же мнения. Они не имели права голоса, но могли повлиять на своих депутатов.

В итоге решение о введении поста мэра было принято Ленсоветом с перевесом в один голос.

Спустя четыре года стало ясно, что для победы нужны профессионалы, технологи для работы по предвыборной кампании, а не успешные переговорщики с депутатами. Это совершенно разные вещи.

- Вы давали Собчаку какие-то советы по тому, как вести кампанию?

- В принципе я ему сразу сказал: "Знаете, теперь совсем другой уровень, здесь нужны специалисты". Он согласился, но потом решил, что сам будет руководить предвыборной кампанией.

- Самонадеянно?

- Трудно сказать. Ведь знаете, кампания, специалисты - все это требовало больших денег. У нас их не было. Вот Собчака полтора года преследовали неизвестно за что, якобы за квартиру, которую он купил за счет города. Но на самом деле у него не было денег ни на квартиру, ни на предвыборную кампанию, потому что мы не занимались извлечением средств из бюджета города. Нам даже в голову не приходило, что можно найти таким путем нужные суммы.

Вот Яковлеву эти суммы были предоставлены. За счет Москвы. Потому что его поддерживали как раз те люди, которые организовали работу против Собчака.

- Там тогда активно Коржаков играл против...

- По имевшейся у нас тогда информации - и Сосковец тоже. Потом подключились и правоохранительные органы. Играли они очень грязно.

Где-то за полтора года до выборов приехала комиссия, назначенная руководителями трех ведомств - ФСБ, МВД и прокуратуры. Завели несколько уголовных дел. Собчака сделали свидетелем по двум из них. А в ходе предвыборной кампании послали запрос в Генеральную прокуратуру: проходит Собчак по уголовным делам или нет. В тот же день получили ответ: да, проходит по двум уголовным делам, - но, естественно, не написали, что свидетелем. Размножили ответ в виде листовок и разбросали с вертолета над городом. Вот это прямое вмешательство правоохранительных органов в политическую борьбу.

Собчак решил сам руководить штабом. Потом подключилась Людмила Борисовна, его супруга. И он объявил, что она будет возглавлять штаб. Мы переубедили его и ее, потому что не были уверены, что ей станут подчиняться все, кто нужен для работы в штабе. Пока решали, кто будет руководить кампанией, упустили массу времени.

Перед первым туром мы с Алексеем Кудриным, который тоже был заместителем Собчака, решили все-таки включиться. Но Собчак сказал, чтобы я продолжал заниматься городом. Надо же было, чтобы кто-то занимался хозяйственной деятельностью пятимиллионного Петербурга в тот период.

Тем не менее в последний момент, между первым и вторым турами, мы с Кудриным еще раз все же попытались включиться, но это было уже бессмысленно.

Выборы мы благополучно продули.

"КОРОЧЕ, Я РЕШИЛ УЙТИ"

Еще некоторое время после поражения я сидел в кабинете в Смольном. Шел второй тур президентских выборов, а я был в санкт-петербургском отделении штаба Ельцина и активно там работал. Новый губернатор Владимир Яковлев сразу не стал выгонять меня из кабинета, но как только президентские выборы закончились, меня довольно жестко попросили освободить помещение. К тому времени я уже отказался от предложения Яковлева сохранить за мной пост заместителя мэра. Он сделал его через своих людей.

Я считал для себя работу с Яковлевым невозможной, о чем ему и сообщил.

Тем более в процессе предвыборной борьбы я был инициатором заявления, в котором все чиновники мэрии подтвердили, что в случае поражения Собчака они покинут Смольный. Было очень важно высказать консолидированное мнение, чтобы все люди, которые работали с Анатолием Александровичем, с его администрацией, поняли, что его проигрыш - это крушение и для них. Хороший стимул, чтобы все включились в борьбу.

Мы тогда собрали журналистов и сделали открытое заявление для прессы, которое я озвучил. Так что после этого мне оставаться в мэрии было просто неприлично.

К тому же в ходе предвыборной кампании я несколько раз прошелся по Яковлеву. Уже не помню, в каком контексте, но в одном из телевизионных интервью я назвал его иудой. Как-то так к слову пришлось, и я его приложил.

Хотя отношения с Яковлевым у нас от этого лучше не стали, но, как ни странно, все-таки сохранились.

Но все равно остаться я не мог. Впрочем, как и многие другие сотрудники.

Помню, как пришел ко мне Миша Маневич и говорит: "Слушай, я хочу с тобой посоветоваться. Мне Яковлев предлагает остаться на посту вице-мэра". Я говорю: "Миша, конечно, оставайся". А он говорит: "Ну как же, мы же договорились, что все уйдем". Я ему: "Миш, ты что? Это же предвыборная борьба была, мы были вынуждены это сделать. Но теперь-то на кого все это оставлять, кто будет работать? Городу нужны профессионалы". Я уговорил его остаться.

Миша был потрясающий парень. Мне так жалко, что его убили, такая несправедливость! Кому он помешал?.. Просто поразительно. Очень мягкий, интеллигентный, гибкий в хорошем смысле слова. Он принципиальный был человек, под всех не подстраивался, но никогда не лез на рожон, всегда искал выход, приемлемые решения. Я до сих пор не понимаю, как такое могло случиться. Не понимаю. Кроме Миши, я еще нескольких сотрудников уговорил остаться. Дима Козак, который был руководителем юридического управления, уже написал заявление, уволился. И я его уговорил вернуться - он вернулся. Но вообще, тогда довольно много народа ушло из Смольного, не только из руководства.

МАРИНА ЕНТАЛЬЦЕВА:

Заявление об уходе я написала в последний день работы Владимира Владимировича в Смольном. Уходила я в никуда, никакого запасного аэродрома у меня не было.

Работать с Путиным было сложно, но очень интересно. Работать с умными людьми вообще интересно. И я себе не представляла, что смогу работать с кем-то другим.

Владимир Владимирович догадывался о моих настроениях еще до того, как я пришла к нему с заявлением. Он меня стал отговаривать: "Марина, почему вы решили уйти? Подождите, не уходите". Он сказал, что не знает, где будет работать дальше, и не уверен, что сможет в будущем предложить мне какую-то работу. Я ответила: "Независимо от того, сможете вы мне предложить что-то или нет, я все равно работать здесь не буду".

Когда я принесла ему на подпись заявление о своем уходе, глаза у меня были на мокром месте. Он заметил это, попытался меня успокоить: "Мариночка, не надо так расстраиваться". Я постаралась взять себя в руки: "Все, извините, пожалуйста, больше не буду". Он опять: "Не расстраивайтесь так, пожалуйста".

Конечно, я довольно тяжело все это переживала. Было жаль, что заканчивается такой интересный и довольно значимый период в моей жизни.

И все-таки я была абсолютно уверена, что у Владимира Владимировича все должно быть хорошо, и понимала, что такой умный человек не может остаться невостребованным.

В июле мы с семьей переехали на дачу, которую я строил несколько лет, и стали жить там в ожидании, - ведь я "такой нужный всем" и меня обязательно куда-нибудь позовут. Анатолий Александрович твердо так сказал, что меня непременно сделают послом. Он тогда переговорил с Примаковым и сказал мне: "Я с министром говорил - будешь послом". Я, конечно, сомневался, что меня послом куда-то отправят, но мне было неловко Собчаку говорить: "Анатолий Александрович, это чушь несусветная! Не только мне, но и вам не видать никакого посла как своих ушей!" Так и случилось.

"СОБЧАК БЫЛ НАСТОЯЩИМ"

Анатолий Александрович Собчак был человеком эмоциональным. Он всегда любил быть в центре внимания, чтобы о нем говорили. При этом ему, как мне казалось, было отчасти все равно, ругают ли его или хвалят.

В начале своей работы в Ленсовете он несколько раз позволил себе резко высказаться об армии. Назвал генералов тупоголовыми, хотя на самом деле не считал, что они тупоголовые. Я это знаю. Собчак нормально относился к армии. Пришлось к красному словцу, в запале, вот и сказал. Ему казалось, что широкая общественность поддерживает такое мнение, вот и лепил. Ошибка. А генералы его на дух не переносили. Как-то было заседание военного корпуса или что-то в этом роде. Сам он член военного совета Ленинградского военного округа, и это заседание у него в плане стояло. А тут Алла Борисовна Пугачева в город приезжает. Он мне говорит: "Слушай, позвони генералам и скажи, что я не приеду". Он на самом деле хотел Пугачеву встретить. А генералы и так уже из-за него перенесли заседание, неудобно, обидятся. "Надо, - говорю, - ехать". - "Ну скажи, что я заболел!" И все-таки уехал в аэропорт встречать Пугачеву.

Я звоню командующему: "Вы знаете, Анатолий Александрович не приедет. Он заболел". - "Да? Ну ладно, спасибо, что сказали". Недели через две мы с командующим встречаемся, и он мне с обидой говорит: "Значит, заболел, да?" Оказывается, видел по телевизору, как Собчак встречал Пугачеву и потом поехал на ее концерт. И тут же нехорошо отозвался об Алле Борисовне, хотя она была здесь совершенно ни при чем: "Вот этих... значит, встречать у него время есть? Даже болезнь превозмог. А заняться государственными делами времени нет?"

- Когда Собчак улетал в Париж, вы где были?

- В Петербурге, хотя работал уже в Москве.

- Расскажите.

- А что рассказывать?

- А там какая-то хитрая история была с его отъездом...

- Ничего хитрого. Я был в Питере, встречался с ним, в больницу к нему приходил, навещал.

- Вы просто прилетели попрощаться?

- Нет, я не прощался, я навестил его в больнице, и все. Он лежал в кардиологической больнице, а потом начальник Военно-медицинской академии Юра Шевченко перевел его к себе.

И 7 ноября его друзья, по-моему, из Финляндии прислали санитарный самолет, и он на нем улетел во Францию, в госпиталь.

- То есть вот так, ничего никто не организовывал, просто прислали самолет?

- Да, друзья прислали самолет. Поскольку это было 7 ноября, когда страна начала праздновать, то его отсутствие в Санкт-Петербурге обнаружилось только 10.

- Внешне это все выглядит как спецоперация, хорошо организованная профессионалом.

- Да ну? Ничего здесь не было особенно специального. В газетах писали, что его провезли без досмотра. Ничего подобного, он прошел и таможенный, и пограничный контроль. Все как положено. Штампы поставили. Положили в самолете. Все.

- Аплодисменты. А его арестовать могли?

- Наверное, могли. Только не очень понимаю, за что.

- До сих пор непонятно, да?

- Нет, почему. Как раз мне понятно, что арестовывать его было не за что. Ему инкриминировали какую-то мутную историю с квартирой. Завели дело. Оно в конце концов развалилось. Но самого Собчака сначала крючили четыре года, а потом гоняли несчастного по всей Европе.

- Вы сами разбирались в этой истории?

- Нет. Я, честно говоря, даже деталей не знал, потом уже для себя выяснил.

- А вам интересно было самому раскопать и разобраться до конца, чтобы просто понять, с каким человеком вы работаете? Или у вас вообще не возникало сомнений?

- Вы знаете, я абсолютно был убежден в том, что он порядочный человек на сто процентов, потому что общался с ним много лет. Я просто знаю, как он думает, о чем, что является для него ценностью, что не является, на что он способен, а на что - нет. Помните, в фильме "Щит и меч" эпизод, когда пытались завербовать советского офицера? Ему сказали: "Вы что думаете, мы вам дадим умереть героем? Вот уже опубликована фотография, где вы в немецкой форме. Все, вы предатель". Наш офицер схватил стул и попытался ударить вербовщика. Тот его застрелил и говорит: "Да, неправильная была идея с самого начала. Не было смысла его шантажировать. Видимо, репутация этого офицера на родине безупречна".

То же и с Собчаком. Он - порядочный человек с безупречной репутацией. Более того, он очень яркий, открытый, талантливый. Анатолий Александрович, при том что мы с ним совсем разные, очень мне симпатичен. Мне искренне нравятся такие люди, как он. Он - настоящий.

Мало кто знал, что у нас с Анатолием Александровичем были близкие, товарищеские, очень доверительные отношения. Особенно много мы с ним разговаривали в заграничных поездках, когда оставались фактически вдвоем на несколько дней. Я думаю, что могу назвать его старшим товарищем...

ЭТОТ РАЗГОВОР СОСТОЯЛСЯ ЗА ДВА ДНЯ ДО ТРАГИЧЕСКОЙ СМЕРТИ АНАТОЛИЯ СОБЧАКА. 19 ФЕВРАЛЯ В ГОРОДЕ СВЕТЛОГОРСКЕ ОН СКОНЧАЛСЯ ОТ СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУПА.

"ВСЕ СГОРЕЛО ДОТЛА"

ЛЮДМИЛА ПУТИНА:

В то лето 1996-го, сразу после выборов, мы переехали за город - в дом, который строили шесть лет, это примерно в ста километрах от Питера. Мы там прожили полтора месяца. Шили шторы, убирали, обустраивали, расставляли мебель. Как только мы все это сделали, дом сгорел. Это скучная история. Он сгорел дотла.

МАРИНА ЕНТАЛЬЦЕВА:

Мы поехали на машине на дачу Путиных. Они только что построили ее. Причем поехали не очень рано, уже ближе к вечеру. Мы с мужем хотели вернуться в этот же день, но Владимир Владимирович и Людмила Александровна стали говорить: "Да что вы, мы сейчас баньку затопим, попаримся". И их девчонки заголосили: "Пусть Светуля остается!" Светуля - это наша дочка.

Дом был кирпичный, но изнутри обшит деревом. В тот день я был на даче с женой и детьми, мы недавно туда заселились. К нам приехала Марина Ентальцева, мой секретарь, с мужем и дочкой. Мы, мужики, пошли в сауну, прямо в доме, на первом этаже. Попарились, искупались в речке и вернулись в комнату отдыха. И вдруг я слышу какой-то треск. Потом дым - и вдруг пламя как бабахнет! Я закричал своим командирским голосом, чтобы все бежали из дома. Горела сауна.

Катя сидела на кухне и что-то ела. Она оказалась самой дисциплинированной. Когда я крикнул: "Вон из дома!" - она ложку на стол шмырк и выскочила, даже не стала спрашивать почему. И потом уже на улице стояла и смотрела. А я побежал наверх.

МАРИНА ЕНТАЛЬЦЕВА:

Мы уже пошли укладывать девочек. Катя была еще внизу, а Маша уже ложилась спать. Моя Светуля пошла на первый этаж, и Людмила Александровна там была.

Дом у них двухэтажный, не скажу, что большой. А лестница на второй этаж в центре, налево и направо от нее по комнате. Я была первый раз в этом доме. И когда сауна загорелась, во всем доме отключилось электричество. Короткое замыкание, наверное. Стало темно.

Я сразу почувствовала угарный газ и растерялась. Тут Владимир Владимирович кричит "Все вон!" или что-то в этом роде. А мне же дорогу не найти!

И пламени пока нет, только дым и угарный газ. Просто задыхаешься. Темнотень. Я куда-то побежала. Они мне снизу кричат: "Марина, спускайся вниз!" Я кричу: "Не могу найти дорогу!" Это было последнее, что я крикнула. Ползаю и ищу руками лестницу. Думаю: должна же где-то здесь быть лестница. Выяснилось потом, что я проползла мимо нее и очутилась в другой комнате.

Дыма было столько, что не видно лестницы, по которой надо спускаться. На втором этаже и Марина, и Машка, старшая дочка, вертятся и не могут понять, куда им бежать, и даже друг друга не видят. Я Машу взял за руку и на балкон вывел. Потом содрал с кровати простыни, связал их, привязал к балконной решетке и говорю Маше: "Спускайся!" Она испугалась: "Не полезу, боюсь!" Я пригрозил: "Я тебя сейчас возьму и как щенка отсюда выброшу! Ты что, не понимаешь, что дом сейчас сгорит?!" Взял ее за шиворот, перекинул через решетку, внизу ее приняли.

МАРИНА ЕНТАЛЬЦЕВА:

И тут моя рука наткнулась на руку Владимира Владимировича. Он, видимо, поднялся на второй этаж. Он меня и вытолкнул на балкон.

Тут все загорелось. Сначала вообще не было огня, а потом разом все загорелось. Не как в кино: сначала половичок, потом шторка... Все это ерунда. Все вспыхнуло мгновенно, моментально. Мне рассказывали, выделяется какой-то летучий газ, который очень быстро загорается. Короче говоря, столб пламени.

После Маши я Марину спустил. Связал несколько простыней и перебросил через балкон. Она, когда по простыням скользила, испугалась и разжала пальцы. Там можно было очень сильно удариться, потому что ступеньки отделаны из камня. Но ее муж поймал, правда, выбил при этом руку из сустава. Ничего, потом вправили.

И тут я вспомнил, что в комнате остался "дипломат" с деньгами, все наши сбережения. Я думаю: как же без денег?

Вернулся, поискал, руку запустил туда, сюда... Чувствую, что еще пару секунд пошарю - и все, можно уже не спешить... Бросил, конечно, искать свой клад. Выскочил на балкон, пламя вырывается. Перелезаю через перила, хватаюсь за простыни, начинаю спускаться. И тут нюанс: я же был в чем мама родила, успел только обмотаться простыней. И вот, представляете, картина: пылает дом, голый человек, обмотанный простыней, ползет вниз, ветер раздувает паруса, и вокруг на пригорке выстроился народ и молча, с большим интересом наблюдает.

Рядом с домом две машины стояли. Они довольно сильно раскалились. А ключи от них в доме. Машины на передаче, дверцы заперты.

МАРИНА ЕНТАЛЬЦЕВА:

Мы же остались без ключей, все было в доме. Людмила Александровна говорит: "Давайте толкать". У нас "девятка" была. Я кричу в истерике: "Да черт с ней, с машиной! Дом ведь горит!" Она на меня очень удивленно посмотрела. И говорит: "Да ладно, пригодится еще". Берет камень и кидает в стекло. Потом снимает машину с передачи, и мы ее кое-как толкаем. И вторую так же. А потом я стояла и молча смотрела, как горит дом. Это был полнейший шок для меня. А Людмила Александровна первое что сказала: "Слава богу, что все живы и здоровы!"

Дом как свечка сгорел. Пожарные приехали. Но у них сразу вода кончилась. А озеро буквально рядом. Я говорю: "Как кончилась вода? Целое озеро же есть!" Они согласились: "Озеро есть. Но нет шланга". В общем, пожарные приезжали и уезжали три раза, пока все не сгорело дотла.

Девочкам было хуже всех в этой истории. Они ведь перевезли сюда из квартиры все свое богатство - все игрушки, всех Барби, которые у них скопились за все детство. Маша потом рассказывала, что несколько месяцев после этого спать не могла. Все самое родное, что у них было, они перетащили в ту комнату.

Пожарные, когда сделали экспертизу, пришли к выводу, что во всем виноваты строители: они неправильно сложили печку. А раз они виноваты, то обязаны возместить ущерб.

Первый способ - заплатить деньги. Но непонятно было, какие. Дом сгорел в 96-м году. Строили мы его лет пять. Хорошо помню, как в 91-м покупал кирпич по три рубля за штуку. Потом этого не хватило, и я докупал, но уже по семь рублей. Это были уже другие цены... В общем, непонятно, как индексировать.

Поэтому второй способ мне понравился больше. Заставить их восстановить все в прежнем объеме. Что и было сделано. Они поставили точно такую же коробку, сами наняли польскую фирму, и она все доделала. Строители сделали все это за полтора года. Все стало как до пожара и даже немножко лучше. Только сауну мы попросили вообще убрать.

ЛЮДМИЛА ПУТИНА:

Я отнеслась к потере дома философски. После этой истории я поняла, что ни дом, ни деньги, ни вещи не стоят того, чтобы ради них сильно напрягаться в жизни. Знаете почему? Потому что в один момент все это может просто сгореть.

- Такая уж традиция у нас в стране - все важные вопросы решать в бане. Как же вы теперь?

- В бане вообще-то мыться надо. Мы и в тот раз никаких вопросов не решали. Это были поминки по прежней должности, если хотите
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован